Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать». —
«Но куча будет там народу
И всякого такого сброду…» —
«И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!
Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!»
При сих словах он осушил
Стакан, соседке приношенье,
Потом разговорился вновь
Про Ольгу: такова любовь!
Вдруг получил он в самом деле
От управителя доклад,
Что дядя
при смерти в постеле
И с ним проститься был бы рад.
Прочтя печальное посланье,
Евгений тотчас на свиданье
Стремглав по почте поскакал
И уж заранее зевал,
Приготовляясь, денег ради,
На вздохи, скуку и обман
(И тем я начал мой роман);
Но, прилетев в деревню дяди,
Его нашел уж на столе,
Как дань, готовую земле.
Даже начальство изъяснилось,
что это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки
при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
А я ее по усам!» Иногда
при ударе карт по столу вырывались выражения: «А! была не была, не с
чего, так с бубен!» Или же просто восклицания: «черви! червоточина! пикенция!» или: «пикендрас! пичурущух пичура!» и даже просто: «пичук!» — названия, которыми перекрестили они масти в своем обществе.
Но
при всем том вышло черт знает
что такое.
— Нет, вы не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли
что, господа! Покамест
что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да
при этой оказии и в вистишку.
— Нет, Платон Михайлович, — сказал Хлобуев, вздохнувши и сжавши крепко его руку, — не гожусь я теперь никуды. Одряхлел прежде старости своей, и поясница болит от прежних грехов, и ревматизм в плече. Куды мне!
Что разорять казну! И без того теперь завелось много служащих ради доходных мест. Храни бог, чтобы из-за меня, из-за доставки мне жалованья прибавлены были подати на бедное сословие: и без того ему трудно
при этом множестве сосущих. Нет, Платон Михайлович, бог с ним.
«Осел! дурак!» — думал Чичиков, сердитый и недовольный во всю дорогу. Ехал он уже
при звездах. Ночь была на небе. В деревнях были огни. Подъезжая к крыльцу, он увидел в окнах,
что уже стол был накрыт для ужина.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря,
что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика,
что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом,
что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека бог знает в какие места, так
что после нигде и отыскать его нельзя было.
Окинувши взглядом комнату, он теперь заметил,
что на картинах не всё были птицы: между ними висел портрет Кутузова и писанный масляными красками какой-то старик с красными обшлагами на мундире, как нáшивали
при Павле Петровиче.
Почтмейстер заметил,
что Чичикову предстоит священная обязанность,
что он может сделаться среди своих крестьян некоторого рода отцом, по его выражению, ввести даже благодетельное просвещение, и
при этом случае отозвался с большою похвалою об Ланкастеровой школе [Ланкастерова школа — обучение по системе английского педагога Ланкастера (1778–1838), по которой педагог обучает только лучших учеников, а те, в свою очередь, обучают других учеников.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось,
что где-то и когда-то он знал ее,
что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером,
при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он отвечал,
что делатель, и
при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши,
что в его доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так
что на другой день, когда сняли печати, увидели,
что все были ассигнации настоящие.
При этом было сказано как-то даже несколько обидно насчет тоненького мужчины:
что он больше ничего, как что-то вроде зубочистки, а не человек.
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта ни в каком случае между ними быть не может.
Само собою разумеется,
что ротик раскрывался
при этом случае очень грациозно.
При всяком небольшом возвышении, или горке, или ступеньке, Манилов поддерживал Чичикова и почти приподнимал его рукою, присовокупляя с приятною улыбкою,
что он не допустит никак Павла Ивановича зашибить свои ножки.
Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах
при описании иллюминации,
что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и
что при этом «было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику».
Не раз давно уже он говорил со вздохом: «Вот бы куда перебраться: и граница близко, и просвещенные люди, а какими тонкими голландскими рубашками можно обзавестись!» Надобно прибавить,
что при этом он подумывал еще об особенном сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть щекам; как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям, непременно находилось на границе.
В коротких, но определительных словах изъяснил,
что уже издавна ездит он по России, побуждаемый и потребностями, и любознательностью;
что государство наше преизобилует предметами замечательными, не говоря уже о красоте мест, обилии промыслов и разнообразии почв;
что он увлекся картинностью местоположенья его деревни;
что, несмотря, однако же, на картинность местоположенья, он не дерзнул бы никак обеспокоить его неуместным заездом своим, если бы не случилось что-то в бричке его, требующее руки помощи со стороны кузнецов и мастеров;
что при всем том, однако же, если бы даже и ничего не случилось в его бричке, он бы не мог отказать себе в удовольствии засвидетельствовать ему лично свое почтенье.
— Павел Иванович! Я могу его заложить в ломбард в двадцать пять тысяч, понимаете ли это? Тогда я получаю двадцать пять тысяч и имение
при мне. Продаю я единственно затем,
что мне нужны скоро деньги, а
при закладке была бы проволочка, надобно бы платить приказным, а платить нечем.
Я бы мог быть ему полезным, потому
что у меня и в Петербурге, и даже
при…» Генерал речи не оканчивал.
При этом обстоятельстве чубарому коню так понравилось новое знакомство,
что он никак не хотел выходить из колеи, в которую попал непредвиденными судьбами, и, положивши свою морду на шею своего нового приятеля, казалось, что-то нашептывал ему в самое ухо, вероятно, чепуху страшную, потому
что приезжий беспрестанно встряхивал ушами.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив,
что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить,
что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется,
при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши,
что он позабыл что-то.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича
при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж он не купец, он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам.
Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то
что кухарка…
При повороте в одну из улиц бричка должна была остановиться, потому
что во всю длину ее проходила бесконечная погребальная процессия.
При расставании слез не было пролито из родительских глаз; дана была полтина меди на расход и лакомства и,
что гораздо важнее, умное наставление: «Смотри же, Павлуша, учись, не дури и не повесничай, а больше всего угождай учителям и начальникам.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили,
что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков,
что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда,
что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили
при этом,
что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Было заметно,
что при постройке его зодчий беспрестанно боролся со вкусом хозяина.
— Помилуйте, не только одеваться, но можете совершать
при мне все,
что угодно вашему превосходительству, — сказал Чичиков.
— А тебя как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но
что за рожа вышла из этой усмешки! И подобья не было на усмешку, а точно как бы человек, доставши себе в нос насморк и силясь
при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье человека, собирающегося чихнуть.
Оказалось,
что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду
при лунном свете,
что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому
что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они узнали,
что Чичиков женат, — это никому не было ведомо), и
что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и
что Чичиков, видя,
что отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
Нельзя сказать наверно, точно ли пробудилось в нашем герое чувство любви, — даже сомнительно, чтобы господа такого рода, то есть не так чтобы толстые, однако ж и не то чтобы тонкие, способны были к любви; но
при всем том здесь было что-то такое странное, что-то в таком роде,
чего он сам не мог себе объяснить: ему показалось, как сам он потом сознавался,
что весь бал, со всем своим говором и шумом, стал на несколько минут как будто где-то вдали; скрыпки и трубы нарезывали где-то за горами, и все подернулось туманом, похожим на небрежно замалеванное поле на картине.
Наконец и бричка была заложена, и два горячие калача, только
что купленные, положены туда, и Селифан уже засунул кое-что для себя в карман, бывший у кучерских козел, и сам герой наконец,
при взмахивании картузом полового, стоявшего в том же демикотоновом сюртуке,
при трактирных и чужих лакеях и кучерах, собравшихся позевать, как выезжает чужой барин, и
при всяких других обстоятельствах, сопровождающих выезд, сел в экипаж, — и бричка, в которой ездят холостяки, которая так долго застоялась в городе и так, может быть, надоела читателю, наконец выехала из ворот гостиницы.
При этом испуг в открытых, остановившихся устах, на глазах слезы — все это в ней было так мило,
что герой наш глядел на нее несколько минут, не обращая никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и кучерами.
Ему показалось,
что при другом боку висело и ружье, и черт знает
что: целое войско в одном только!
Собакевич все слушал, наклонивши голову, — и
что, однако же,
при всей справедливости этой меры она бывает отчасти тягостна для многих владельцев, обязывая их взносить подати так, как бы за живой предмет, и
что он, чувствуя уважение личное к нему, готов бы даже отчасти принять на себя эту действительно тяжелую обязанность.
— Да
что в самом деле… как будто точно сурьезное дело; да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их
при себе и платить за них подати!
В деле своем купцы повинились, изъясняясь,
что немного пошалили; носились слухи, будто
при повинной голове они приложили по четыре государственные каждый; впрочем, дело слишком темное; из учиненных выправок и следствий оказалось,
что устьсысольские ребята умерли от угара, а потому так их и похоронили, как угоревших.
— Ну, слушайте же,
что такое эти мертвые души, — сказала дама приятная во всех отношениях, и гостья
при таких словах вся обратилась в слух: ушки ее вытянулись сами собою, она приподнялась, почти не сидя и не держась на диване, и, несмотря на то
что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тонее, стала похожа на легкий пух, который вот так и полетит на воздух от дуновенья.
Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома,
что при въезде.
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце
при мысли о неизбежном конце, мы не способны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому,
что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Видно, я очень переменилась в лице, потому
что он долго и пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти
при мысли,
что ты нынче должен драться и
что я этому причиной; мне казалось,
что я сойду с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена,
что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся
при мысли,
что этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому
что таким образом я всегда могу
при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой.
Что они за люди?
Страсти не
что иное, как идеи
при первом своем развитии: они принадлежность юности сердца, и глупец тот, кто думает целую жизнь ими волноваться: многие спокойные реки начинаются шумными водопадами, а ни одна не скачет и не пенится до самого моря.
— Я знала,
что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам
при звуке этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами: в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек.
А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет,
что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а
при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха…
Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в это мгновение по моему сердцу; это чувство — было зависть; я говорю смело «зависть», потому
что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно
при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самолюбие), который бы не был этим поражен неприятно.
И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется,
при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так
что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням.